Главная Страница

Страница «История, Религия, Наука»

Карта Сайта «Golden Time»

Читать дальше

 

Черная книга коммунизма


«Государство против своего народа»

Первая часть справочного издания «Черная книга коммунизма»

 

Глава 1. Парадоксы Октября
Глава 2. «Вооруженная рука пролетарской диктатуры»
Глава 3. Красный террор
Глава 4. «Грязная война»
Глава 5. От тамбовского восстания к Великому голоду
Глава 6. От передышки к «великому перелому»
Глава 7. Насильственная коллективизация и раскулачивание
Глава 8. Великий голод

Глава 9. «Социально чуждые элементы» и циклы репрессий
Глава 10. Большой террор (1936-1938)
Глава 11. Империя лагерей
Глава 12. Обратная сторона победы
Глава 13. Апогей и кризис ГУЛАГа
Глава 14. Последний заговор
Глава 15. После Сталина
Вместо заключения



   Глава 15. После Сталина

Cмерть Сталина, наступившая в середине 70-летнего существования Советского Союза, ознаменовала решающий этап, конец целой эпохи, если не конец всей системы. Кончина «вождя всех времен и народов» высветила, как писал Франсуа Фюре, «парадокс системы, якобы вписывающейся в законы общественного развития, но в которой все настолько зависело от воли одного человека, что стоило ему исчезнуть, как сама система тут же утратила нечто, что составляло ее основу». Одним из важнейших элементов этой «основы» оказался высокий уровень репрессивного подавления, которое в самых разнообразных формах осуществлялось государством против общества.

Для главных соратников Сталина – Маленкова, Молотова, Ворошилова, Микояна, Кагановича, Хрущева Булганина, Берии – самой сложной оказалась проблема политического наследования Сталину. Они должны были одновременно обеспечить преемственность системы, разделить между собой ответственность, найти равновесие между личной властью, пусть даже и не такой безграничной, как прежде, и коллегиальностью, уважая при этом честолюбивые чаяния каждого, соблюдая надлежащую субординацию и без промедления осуществляя определенные перемены, с необходимостью которых было согласно подавляющее большинство.

Сложность согласования всех этих целей объясняет тот непростой путь политического развития, который прошла страна между смертью Сталина и арестом Берии 26 июня 1953 года.

Ставшие ныне доступными стенограммы двух Пленумов Центрального комитета, состоявшихся 5 марта 1953 года (в день смерти Сталина) и со 2 по 7 июля 1953 года1 (после устранения Берии) проливают свет на причины, толкнувшие советских руководителей положить начало «выходу из сталинизма», который Никите Хрущеву суждено было превратить в «десталинизацию». Ее кульминационными моментами стали XX съезд КПСС в феврале 1956, а затем XXII съезд – в октябре 1961 года.

Первой причиной такой политики был инстинкт самосохранения. В последние месяцы жизни Сталина почти все представители правящей верхушки чувствовали, насколько уязвимым сделался каждый из них. Никто не был в безопасности: ни Ворошилов, которого обозвали «агентом иностранных разведывательных служб», ни Молотов с Микояном, смещенные диктатором с постов в Президиуме Центрального комитета, ни Берия, вокруг которого плелись зловещие интриги в органах госбезопасности, инициируемые лично Сталиным. Руководители средних эшелонов власти тоже испытывали страх перед всесильной политической полицией, представлявшей практически единственную угрозу стабильности их карьеры.

Нужно было начать с разрушения того, что Мартен Малья справедливо назвал «машиной, созданной покойным диктатором для обеспечения своих личных целей», дабы никто уже не смог воспользоваться ею, чтобы утвердить верховенство над своими политическими товарищами и конкурентами. Существенные расхождения относительно реформ, которые требовалось провести, не помешали «наследникам Сталина» объединиться против Берии. Их сплотил страх появления нового диктатора, тем более могущественного, что он был хозяином огромного аппарата Министерства внутренних дел. Все усвоили один урок – нельзя допускать, чтобы репрессивная машина действовала «вне контроля со стороны партии», т.е. стала орудием одного человека и представляла угрозу политической верхушке.

Вторая куда более существенная причина, побуждавшая к переменам, состояла в том, что все лидеры партии (Хрущев, Маленков и другие) прекрасно отдавали себе отчет в необходимости проведения экономических и социальных реформ. Управление экономикой, основанное исключительно на репрессивных методах, произвольном изъятии почти всего сельскохозяйственного продукта, криминализации общественных отношений, гипертрофии ГУЛАГа, привело к тяжелейшему экономическому кризису и застою в социальной области, которые препятствовали повышению производительности труда. Экономическая модель, внедрявшаяся в 30-е годы против воли подавляющего большинства населения, уже явно себя изжила.

Наконец, третья причина была связана с самой динамикой борьбы за наследование власти. Никите Хрущеву – благодаря отважной готовности признать личную ответственность за свое сталинистское прошлое, искренним угрызениям совести, политической сноровке, какому-то особому, только ему присущему популизму, вере в «лучезарное будущее», намерению вернуться к тому, что он считал «социалистической законностью» и т.д., – в конце концов удалось вырваться вперед и пойти дальше всех своих соратников по пути десталинизации, умеренной и частичной в плане политическом, но радикальной в том, что касалось повседневной жизни населения.

Каковы же основные этапы ломки той репрессивной машины, которая в течение нескольких лет позволила превратить Советский Союз из системы с чрезвычайно высоким уровнем судебного и внесудебного подавления в авторитарно-полицейский режим, где память о терроре, в течение жизни целого поколения, служила самым надежным гарантом его постсталинистского порядка?

Не прошло и двух недель со дня смерти Сталина, как ГУЛАГ был в корне реорганизован. Он перешел в ведение Министерства юстиции. Что же касается экономических инфраструктур, то они были переданы под юрисдикцию соответствующих гражданских ведомств. Еще более поразительно, что все эти административные перемены, которые означали явное ослабление всесильного Министерства внутренних дел, сопровождались объявленной в «Правде» от 28 марта 1953 года широкомасштабной амнистией. На основании указа, принятого накануне Президиумом Верховного Совета СССР и подписанного его главой, маршалом Ворошиловым, амнистии подлежали:

1. Все, кто был приговорен к лишению свободы сроком менее, чем на пять лет.

2. Все лица, осужденные за должностные и экономические правонарушения, а также за злоупотребление властью.

3.  Беременные женщины и матери, имеющие детей младше десяти лет, несовершеннолетние, мужчины старше пятидесяти пяти и женщины старше пятидесяти лет.

Более того, Указ об амнистии предусматривал сокращение наполовину срока лишения свободы для всех остальных узников, кроме тех, кто был осужден за «контрреволюционные преступления», хищения в особо крупных размерах, бандитизм и преднамеренное убийство.

В считанные недели ГУЛАГ покинули почти 1 200 000 заключенных, или около половины всех заключенных лагерей и исправительных колоний. Большинство из них были либо мелкими правонарушителями, осужденными за незначительные кражи, либо рядовыми гражданами, оказавшимися жертвами одного из бесчисленных репрессивных законов, которые предусматривали наказания практически в любой сфере деятельности, начиная с «самовольного ухода с рабочего места» и кончая «нарушением паспортного режима». Эта частичная амнистия (под нее не попали как раз политические узники и так называемые перемещенные лица) самой своей противоречивостью отражала еще не вполне определившиеся тенденции и сложность политической ситуации той памятной весной 1953 года. Это был период ожесточенной борьбы за власть, когда Лаврентий Берия, первый заместитель Председателя Совета Министров и министр внутренних дел, вдруг превратился в «великого реформатора».

Какими соображениями была продиктована эта массовая амнистия? По словам Эми Найт2, биографа Берии, амнистия 27 марта 1953 года, объявленная по инициативе самого министра внутренних дел, вписывалась в целую серию политических шагов, свидетельствовавших о «крутом либеральном повороте» Берии, который включился в борьбу за наследование власти после смерти Сталина. Эта борьба предполагала раскручивание спирали политических обещаний. Дабы оправдать амнистию, Берия направил 24 марта в Президиум Центрального комитета пространное письмо, где он объясняет, что из 2 526 402 заключенных ГУЛАГа лишь 221 435 человек на самом деле являются «особо опасными государственными преступниками», содержащимися, главным образом, в «лагерях особого назначения». В подавляющем же большинстве, замечает Берия, заключенные не представляют для государства серьезной опасности (какое удивительное и знаменательное признание!). Широкая амнистия была нужна, чтобы быстро разгрузить пенитенциарную систему, чересчур обременительную и нерентабельную3.

Проблема все более и более сложного управления необъятным ГУЛАГом регулярно поднималась уже с начала 50-х годов. Кризис ГУЛАГа, который признавало большинство политического руководства еще задолго до смерти Сталина, объясняет амнистию 27 марта 1953 года. Следовательно, именно экономические, а не только политические причины побудили претендентов на роль наследников Сталина объявить широкую, хотя и частичную, амнистию.

В этой области, как и во многих других, никакие радикальные решения были невозможны, пока был жив Сталин. По меткому выражению историка Моше Левина, в последние годы жизни диктатора все было «мумифицировано». Тем не менее даже после смерти Сталина «не все еще стало возможным», поскольку за бортом этой амнистии оказались все те, кто были главными жертвами произвола системы, – политзаключенные, осужденные за «контрреволюционную» деятельность.

Исключение политических заключенных из числа амнистированных 27 марта 1953 года послужило причиной бунтов и мятежей среди узников лагерей особого режима системы ГУЛАГа, Речлага и Степлага4.

4 апреля «Правда» объявила, что «убийцы в белых халатах» стали жертвами провокации, а их признания были вырваны «с помощью незаконных методов ведения следствия» (т.е. под пытками). Это признание получило еще больший резонанс благодаря постановлению ЦК партии «К вопросу о нарушении законности органами Государственной безопасности». Из этого постановления следовало, что «дело врачей-убийц» вовсе не было каким-то отдельным эпизодом – органы государственной безопасности действительно присвоили себе неслыханную власть и не раз творили беззаконие. Партия осудила эти методы и признала незаконными чрезмерные полномочия политической полиции. Надежды, порожденные этими заявлениями, послужили причиной многочисленных акций: судебные органы оказались буквально завалены тысячами просьб о реабилитации. Что касается заключенных, и прежде всего в лагерях особого режима, то они, отдавая себе отчет в общем кризисе репрессивной системы и видя замешательство охранников, единодушно отказывались работать и подчиняться приказаниям лагерного начальства. Кроме того, свою роль сыграла и амнистия, разозлив заключенных своим ограниченным и избирательным характером. 14 мая 1953 года более 14 000 заключенных различных лагерей Норильска объявили забастовку и организовали комитеты, избранные разными национальными группами, в которых ключевые роли играли украинцы и прибалты. Основными требованиями заключенных были: сокращение до девяти часов рабочего дня; упразднение регистрационного номера на одежде; отмена ограничений на переписку с родными; изгнание всех осведомителей; распространение амнистии на политических заключенных.

Официальное объявление 10 июля 1953 года об аресте Берии, который был заклеймен как английский шпион и «заклятый враг народа», окончательно убедило заключенных, что в Москве происходят какие-то кардинальные перемены, и побудило их настаивать на выдвинутых требованиях. Массовый отказ от принудительных работ принимал все больший и больший размах. 14 июля более 12 000 заключенных воркутинского лагеря объявили забастовку. Времена изменились, и в Воркуте, как и в Норильске, с бунтовщиками велись переговоры, а репрессивные меры против них многократно откладывались.

Волнения в лагерях особого режима не прекращались с лета 1953 года вплоть до февраля 1956, когда состоялся XX съезд КПСС. Самый значительный и самый продолжительный бунт разразился в мае 1954 года в третьем лагере пенитенциарной системы Степлага, в Кенгире, близ Караганды. Он продолжался сорок дней и был подавлен лишь после того, как в лагерь вошли войска особого назначения Министерства внутренних дел, усиленные танками. Около четырехсот заключенных были повторно осуждены, а шестеро выживших членов комитета, возглавившего бунт, – расстреляны.

Как свидетельство политических перемен, наступивших после смерти Сталина, следует отметить то обстоятельство, что ряд требований, выдвинутых восставшими узниками в 1953-1954 годах, все же был удовлетворен: рабочий день заключенных был сокращен до девяти часов, а условия содержания и повседневная жизнь существенно изменились в лучшую сторону.

В 1954-1955 годах правительство предпринимает целую серию мер, ограничивающих всевластие органов госбезопасности, уже и без того изрядно реорганизованных после устранения Берии. Были упразднены тройки – особые трибуналы, рассматривавшие дела, связанные с политической полицией. Сама политическая полиция была реорганизована и превращена в автономный орган, который получил название Комитет государственной безопасноcти. В результате «чистки» из него было уволено около 20% личного состава, числившегося там до марта 1953 года, а во главе был поставлен генерал Серов, известный тем, что руководил всеми депортациями народов во время войны. Генерал Серов, один из приближенных Никиты Хрущева, олицетворял всю противоречивость переходного периода, когда немало ответственных работников недавнего прошлого сохраняли за собой ключевые посты. Правительство объявило о новых частичных амнистиях, наиболее значительная из которых, в сентябре 1955 года, предусматривала освобождение лиц, осужденных в 1945 за «сотрудничество с оккупантами», а также немецких военнопленных, которые все еще находились в местах заключения СССР. Наконец, известные меры были предприняты и для облегчения жизни спецпоселенцев. Главное, им было разрешено отлучаться из своих населенных пунктов и не так часто отмечаться в комендатуре, к которой они были приписаны. В результате германо-советских переговоров на высшем уровне именно депортированные немцы, которые составляли 40% общего числа ссыльных (немногим более 1 000 000 из примерно 2 750 000 человек), оказались первыми, кому с сентября 1955 года предстояло воспользоваться ослаблением ограничений, действовавших в отношении этой категории ссыльных. Тем не менее в текстах законов уточнялось, что отмена ограничений юридических, профессиональных, касающихся социального статуса или места жительства, отнюдь не предполагала «ни возмещения конфискованного имущества, ни права возвратиться в места, где спецпереселенец проживал до перемещения»5.

Эти ограничения оказались весьма знаменательны для всей совокупности процессов, постепенных и частичных, для всего того, что принято называть «десталинизацией». Возглавляемая сталинистом Никитой Хрущевым, который, как и все лидеры его поколения, непосредственно участвовал в репрессиях: раскулачивании, «чистках», депортациях и казнях, – десталинизация не могла пойти дальше разоблачения отдельных злоупотреблений «периода культа личности». «Секретный доклад», зачитанный Хрущевым поздно вечером 24 февраля 1956 года перед советскими делегатами XX съезда, весьма избирательно осудил сталинизм, ни разу не подвергнув ни малейшему сомнению ни одно из основополагающих решений, принятых партией начиная с 1917 года. Явно избирательный характер обвинений проявился как в хронологии сталинских «уклонов», (их отсчет начинался с 1934 года, так что из числа преступлений фактически были исключены коллективизация и голод 1932-1933 годов), так и в выборе упомянутых жертв: все, как один, коммунисты, в основном, верные и послушные сторонники Сталина, но ни одного рядового гражданина страны. Ограничивая поле репрессий одними только коммунистами, жертвами личной диктатуры Сталина, и конкретными эпизодами, начиная со времени убийства Кирова, доклад обходил молчанием главное – вопрос об ответственности партии в целом перед обществом за все те события, которые происходили в стране с 1917 года.

За этим «секретным докладом» последовали конкретные мероприятия, дополнившие уже принятые ранее решения. В марте-апреле 1956 года все спецпоселенцы, относившиеся к категории «репрессированных народов», обвиненных в так называемом сотрудничестве с нацистской Германией и депортированные в период 1943-1945 годов, были «освобождены от административного надзора органов Министерства внутренних дел». Однако они были лишены права вернуться в родные места и претендовать на возврат конфискованного имущества. Все эти полумеры вызвали возмущение среди депортированных лиц, многие из которых отказывались подписывать обязательства, по которым им надлежало навеки отказаться от каких бы то ни было претензий на возврат своего имущества или на возвращение на родину. Оказавшись лицом к лицу со столь кардинальными переменами в политическом климате и умонастроениях людей, советское правительство было вынуждено пойти на новые уступки. 9 января 1957 года были восстановлены упраздненные с начала войны республики и автономные области депортированных народов, за исключением автономной республики крымских татар.

В течение трех десятилетий крымским татарам суждено было бороться за признание их права на возвращение в родные края. Карачаевцы, калмыки, балкарцы, чеченцы и ингуши начиная с 1957 года десятками тысяч возвращались на родину без всякой поддержки и помощи со стороны властей. Многочисленные инциденты вспыхивали между депортированными, желавшими вновь поселиться в своих прежних жилищах, и русскими поселенцами, которые были привезены в 1945 году из соседних областей и теперь обосновались в их домах. Не имея прописки, регистрации в местной милиции (а только она давала юридическое право проживать в данной местности), бывшие депортированные, вернувшись на родину, были вынуждены снова селиться в самодельных бараках, жалких халупах, палаточных городках, рискуя быть арестованными и получить два года тюремного заключения за нарушение паспортного режима. В июле 1958 года чеченская столица Грозный стала театром кровавого столкновения между русскими и чеченцами. Хрупкое спокойствие удалось восстановить лишь после того, как власти изыскали средства на постройку жилья для бывших депортированных6.

Официально категория спецпереселенцев существовала вплоть до января I960 года. Украинские и прибалтийские националисты оказались последними из числа депортированных, кто был освобожден от своего статуса отверженных. Бесконечные административные препятствия со стороны властей стали причиной того, что менее половины депортированных украинцев и прибалтов вернулись на родину. Остальные – те, кто выжил, – пустили корни в местах депортации.

После XX съезда было освобождено подавляющее большинство заключенных, арестованных по политическим статьям. Если в 1954-1955 годах лишь менее 90 000 из них были выпущены на свободу, то в 1956-1957 ГУЛАГ покинули уже около 310 000 «контрреволюционеров». На 1 января 1959 года в лагерях оставалось 11 000 политических заключенных7. Чтобы ускорить процедуру их освобождения, в лагеря было направлено более двухсот специальных ревизионных комиссий, амнистировавших большое количество заключенных. Однако освобождение пока еще не означало реабилитации. За два года (1956-1957) было реабилитировано менее 60 000 человек Подавляющему же большинству пришлось ждать многие годы, а иным и десятилетия, чтобы получить желанную справку. Тем не менее 1956 год остался в памяти людей как год «возвращения», что прекрасно описано Василием Гроссманом в повести Все течет. Это великое возвращение, проходившее при полнейшем безмолвии официальных властей, служило напоминанием о том, что миллионам не суждено вернуться на родину никогда, и это наносило тяжелейшую социальную и моральную травму, порождало глубочайшее смятение в умах, трагическое противостояние в обществе, где, по выражению Лидии Чуковской, «отныне две России глядели в глаза друг другу. Одна, которая сидела, и другая, которая сажала». Осознавая сложившуюся ситуацию, власти прежде всего были озабочены тем, чтобы не поддаваться требованиям, индивидуальным или коллективным, касающимся преследования официальных чиновников, виновных в нарушении социалистической законности или в применении противозаконных методов ведения следствия в период культа личности. Вопросами обжалования судебных решений занимались исключительно комиссии партийного контроля. Что же касается реабилитаций, то по этому поводу власти направили в прокуратуры определенное число распоряжений, устанавливающих приоритет для членов партии и военных. Так, будто никаких других «чисток» не проводилось.

Вместе с освобождением политических заключенных стала таять и численность обитателей постсталинского ГУЛАГа, пока наконец не стабилизировалась к началу 60-х годов на уровне около 900 000 заключенных, включая твердое ядро из 300 000 уголовников и рецидивистов, приговоренных к длительным срокам заключения, и 600 000 мелких правонарушителей, часто получавших, в соответствии с продолжающими действовать репрессивными законами, наказания, явно не соответствующие тяжести проступка. Мало-помалу сошла на нет и роль ГУЛАГа как пионера в заселении Крайнего Севера и советского Дальнего Востока и в разработке их природных богатств. Обширная система исправительных лагерей сталинского периода распадалась на учреждения куда более скромных масштабов. Менялась и сама география ГУЛАГа: в большинстве своем лагеря восстанавливались на европейской части СССР. Одновременно и лишение свободы вновь обретало регулирующие функции, как в любом обществе, сохраняя, однако, в постсталинистском СССР некоторые особенности, свойственные системе, которая не была истинно правовым государством. На самом деле, к числу преступников периодически, в зависимости от кампаний, внезапно объявлявших вне закона те или иные проступки или вредные привычки (пьянство, хулиганство или тунеядство, например), добавлялись и рядовые граждане. По так называемым политическим статьям осуждалась незначительное – несколько сотен в год – число лиц.

Различные мероприятия по амнистиям и освобождению были дополнены существенными изменениями в уголовном законодательстве. Среди самых первых мер по реформе законодательства сталинских времен фигурировал Указ от 25 апреля 1956 года, который отменял антирабочий закон 1940 года, запрещавший менять место работы по собственному желанию. За этим первым шагом на пути к нормализации трудовых отношений последовали и многие другие постановления. Все эти частичные меры были систематизированы с принятием 25 декабря 1958 года новых «Основ уголовного права». В этом документе исчезли основополагающие статьи уголовного законодательства прежних кодексов и такие понятия, как «враг народа» и «контрреволюционное преступления». Кроме того, возраст, с которого можно привлекать к уголовной ответственности, был увеличен с четырнадцати до шестнадцати лет; насилие и пытки не могли более применяться, чтобы добиться признания; обвиняемый должен был непременно сам присутствовать на судебном разбирательстве, защищаемый адвокатом, предварительно ознакомившимся с его делом; судебное слушание, за особым исключением, должно быть открытым. И все же в Уголовном кодексе 1960 года оставалось известное число статей, которые допускали наказание за политическое и идеологическое инакомыслие. Согласно статье 70-й, всякое лицо, «ведущее пропаганду, направленную на ослабление советской власти <...> путем распространения клеветы, дискредитирующей государство и общество», могло быть арестовано и отправлено в лагерь на срок от шести месяцев до семи лет с последующей ссылкой на срок от двух до пяти лет. Статья 190 устанавливала за любое «недоносительство» о преступлении антисоветского толка наказание лишением свободы на срок от года до трех лет, которое могло быть заменено отправкой на «стройки народного хозяйства». В 60–70-е годы эти две статьи широко использовались против любых форм политического и идеологического «инакомыслия»: 90% из нескольких сотен человек, ежегодно привлекавшихся к судебной ответственности за «антисоветскую деятельность», были осуждены именно по этим двум статьям.

В течение лет политической «оттепели», когда повсеместно повышался уровень жизни, но в памяти людей были еще слишком живы воспоминания о репрессиях, активные формы несогласия или протеста оставались очень незначительными: КГБ признавал существование 1300 «диссидентов» в 1961 году, 2500 – в 1962,4500 – в 1964 и 1300 в 19658. В 60-70-е годы объектами наиболее пристального надзора со стороны КГБ были три категории граждан: религиозные меньшинства (католики, баптисты, пятидесятники, адвентисты), национальные меньшинства, наиболее пострадавшие от репрессий сталинского периода (прибалты, крымские татары, немцы, западные украинцы, наиболее активно сопротивлявшиеся советскому режиму), творческая интеллигенция, примыкающая к диссидентскому движению, возникшему в начале 60-х годов9.

После начатой в 1957 году последней антирелигиозной кампании, которая в большинстве случаев ограничилась закрытием определенного числа открытых в начале войны церквей, конфронтация между государством и Православной Церковью сменилась мирным сосуществованием. Все свое внимание спецслужбы отныне уделяли почти исключительно религиозным меньшинствам, которые казались подозрительными не столько из-за своих религиозных убеждений, сколько из-за поддержки, которую они, предположительно, могли получать из-за границы. Вот некоторые разрозненные данные, подтверждающие незначительные масштабы этого явления: в 1973-1975 годах были арестованы 116 баптистов; в 1984 году 200 баптистов были приговорены к заключению в тюрьме или лагере со средним сроком наказания в один год.

На Западной Украине, которая издавна слыла одной из самых строптивых областей, упорно сопротивлявшихся советизации, в период 1961-1973 годов, в Тернополе, Запорожье, Ивано-Франковске и Львове было ликвидировано с десяток «националистических группировок», наследников ОУН. Приговоры членам этих группировок составляли, как правило, от пяти до десяти лет лагерей. В Литве, местные источники сообщают о некотором весьма ограниченном числе арестов в 60-70-х годах. Убийство в 1981 году трех католических священников при весьма подозрительных обстоятельствах, не исключавших участия органов КГБ, было воспринято как недопустимая провокация.

Вплоть до распада СССР проблема депортированных в 1944 году крымских татар, чья автономная республика так и не была восстановлена, оставалась тяжким наследием сталинского периода. С конца 50-х годов крымские татары, которые в большинстве своем поселились в Средней Азии, начали кампанию с требованием коллективной реабилитации и разрешения вернуться на родину – это еще одно свидетельство того, что времена существенно переменились. В 1966 году татарская делегация направила XXIII съезду партии петицию, под которой стояло 130 000 подписей. А в сентябре 1967 года указ Президиума Верховного Совета отменил обвинение в «массовом предательстве». Спустя три месяца новое постановление разрешало татарам селиться по своему усмотрению, но лишь при условии соблюдения паспортного режима, а значит, наличия оформленного по всем существующим правилам трудового договора. В период с 1967 до 1978 года лишь менее пятнадцати тысячам человек, или 2% татарского населения, удалось обустроиться в полном соответствии с требованиями паспортного законодательства. Выступление генерала Григоренко в защиту движения крымских татар послужило причиной его ареста в мае 1969 года в Ташкенте и помещения в психиатрическую лечебницу (форма заключения, которой ежегодно подвергались в 70-х годах несколько десятков человек).

Историки обычно связывают начало диссидентского движения с первым публичным политическим процессом постсталинистской эпохи – судом над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, осужденными в феврале 1966 года соответственно на семь и пять лет лагерей. 5 декабря 1965 года, вскоре после ареста писателей, в Москве на Пушкинской площади прошла демонстрация в их поддержку, собравшая около пятидесяти человек Диссиденты – несколько сотен представителей интеллигенции в середине 60-х и от тысячи до двух в апогее их выступлений десятилетие спустя – положили начало движению, в корне отличному от всех, заявлявших о себе прежде. Вместо того чтобы отвергать законность самого режима, они требовали строгого соблюдения советских законов, Конституции и подписанных СССР международных соглашений. Особенности деятельности диссидентов были в полном согласии с этим новым принципом: отказ от нелегального положения, полная гласность, широчайшая информация обо всех своих акциях, как можно более частые пресс-конференции с привлечением иностранных корреспондентов.

В неравной борьбе между горсткой диссидентов (всего несколько сотен человек) и советским государством решающим оказалось мнение международного сообщества. В особенности это мнение сформировалось после появления на Западе в конце 1973 года книги Александра Солженицына Архипелаг ГУЛАГ и последующего выдворения писателя из Советского Союза. За несколько лет благодаря деятельности диссидентов вопрос о правах человека в СССР превратился в одну из важных международных проблем и стал центральной темой открывшейся в 1973 году в Хельсинки Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе. Заключительный акт Конференции, подписанный представителями СССР, укрепил позиции диссидентов, которые организовали в нескольких городах, где существовали их группы (Москве, Ленинграде, Киеве, Вильнюсе и др.), так называемые комитеты по контролю за соблюдением Хельсинских соглашений, задачей которых стало оповещение обо всех случаях нарушения прав человека. Эта информационная работа велась в тяжелейших условиях, начиная с 1968 года она сопровождалась публикацией каждые два-три месяца подпольного бюллетеня под названием «Хроника текущих событий», сообщавшего о самых разных случаях посягательства на права и свободы граждан. В новом контексте международного освещения вопроса о правах человека в СССР советская полицейская машина оказалась несколько стеснена в действиях. Поскольку отныне имена инакомыслящих были известны, их аресты уже не могли проходить незамеченными, и сведения об их участи быстро становились известны за границей. Весьма примечательно, что циклы полицейских репрессий следовали отныне в непосредственной зависимости от превратностей развития «разрядки международной напряженности»: аресты были более многочисленны в 1968-1972 и в 1979-1982 годах, чем в период 1973-1976 годов*. По доступным в настоящее время документам невозможно подвести точный итог арестов по политическим мотивам с I960 по 1985 год. По данным диссидентских источников, в самые суровые годы было проведено несколько сотен арестов. В 1970 году «Хроника текущих событий» сообщала о ста шести осужденных, из которых двадцать были направлены на «профилактическое заключение» в психиатрические больницы. На 1971 год цифры, приводимые в «Хронике», составили соответственно 85 и 24. А в течение 1979-1981 годов, которые были годами международной конфронтации, было арестовано около пятисот человек.

_______________

* В этот период, однако, КГБ весьма активно пользовался скрытыми методами борьбы с диссидентами. Владимир Войнович в книге Дело №34 840 рассказывает об убийстве весной 1976 года нелояльного к советским властям поэта и переводчика Константина Богатырева, совершённого кагэбистами под видом хулиганского нападения (в подъезде, бутылкой по голове). Очевидно, что оно было организовано с целью запугивания диссидентов: КГБ не только не скрывал, но даже намекал на свою причастность к убийству. В. Войнович описывает также попытку специального (исследовательского) отдела КГБ отравить его при помощи сигарет, обработанных неким химическим препаратом, и другие акции против инакомыслящих и членов их семей. См.: В. Войнович. Дело №34 840, М., 1994. (Прим. ред.)

В стране, где власть всегда была враждебна свободному выражению мнений, ставящих вопрос о самой сущности этой власти, явление диссидентства – радикальной оппозиции, выдвигавшей совершенно непривычную политическую концепцию в защиту не коллективных прав, а прав отдельной личности, не имело никаких шансов оказать непосредственное воздействие на основную часть общества. Истинные перемены крылись в другом: они были во многих сферах социальной и культурной жизни, которые начали развиваться в 60-70-е годы и еще более активизировались в середине 80-х годов, вызывая в определенных кругах политической элиты осознание необходимости перемен, более кардинальных чем те, что произошли в 1953 году.
 

Примечания

1. «Источник», № 1, 1994, с. 106–111; «Известия ЦК КПСС», № 1, 1991, с. 139-214; № 2, 1991, с. 141-208.

2. A. Knight, Beria, Paris, Aubier, 1995.

3. A Knight, op, cit., p. 276.

4. M. Craveri, N. Formozov, La resistance аи Goulag, «Communisme», № 42-44, 1995, p. 197-209.

5. B.H. Земсков, Массовое освобождение спецпоселенцев и ссыльных, Социологические исследования», № 1, 1991, с. 5-26.

6. J.-J. Marie, Les Derniers.., p. 120 sq.

7. B.H. Земсков, ГУЛАГ, с. 14.

8. N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 501–503.

9. L Alexeieva, Soviet Dissent, Contemporary Movements far National, Religious and Human Rights, Wesleyan UP, 1985. Наиболее полный обзор диссидентского движения, откуда взяты приведенные здесь данные.
 

Конец 15-й главы. Читайте заключительную часть, Вместо заключения



Российский триколор  2006 «Golden Time»

Назад Возврат На Главную Кнопка В Начало Страницы    


Рейтинг@Mail.ru