Александр Хоменков

НАУКА ПРОТИВ МИФОВ

ТАЙНА ЖИВОЙ МАТЕРИИ

3. 3. 7. Пути решения главного вопроса

Все сказанное выше призвано помочь разобраться в том, насколько важной выглядит проблема реальности внепространственно-вневременного фактора, который, согласно виталистическим представлениям, действуя на живую материю, наделяет ее неповторимыми свойствами, кардинально отличными от свойств неживого вещества. Те, отмеченные нами, намеки на область трансцендентного, о которых свидетельствует современная физика, требуют своего развития и углубления. Проблема природы «биологического поля», в конечном счете, упирается в проблему реальности, в проблему познаваемости человеком мира. И эта проблема требует тщательного и всестороннего анализа. Без ее решения сущность живой материи в научно-философских кругах неизбежно будет истолковываться с позиции механистического мировоззрения либо в его чистом, неприкрытом виде, либо же, что более вероятно, – в виде, замаскированном под какое-либо «диалектическое» учение или же «новый язык, которому следует обучать биологов».

Подобная мимикрия, кстати, свойственна не только нашему времени, но встречалась еще в незапамятные времена античности. Ее элементы можно, к примеру, встретить у ученика Платона Аристотеля. Исследователи творчества этого античного философа пишут, что Аристотель, как и его учитель Платон «был уверен, что целое вообще до конца несводимо к его частям» (Бляхер). Более того, Аристотель полагал, что источник порядка материального мира – в неком «форм факторе», отрицать который нелепо, ибо «каков же будет порядок, если нет ничего вечного, отдельно существующего и неизменного?». Но, одновременно с этим, «развивая "линию Платона", Аристотель утверждает необходимость соединения материи и идеальных форм» (Гайденко). И этот его шаг, фактически, привел его к отказу от самой сути платоновских представлений об «эйдосах».

В самом деле, Платон, утверждая, что в живых организмах «целое больше своих составных частей», полагал, что качественные свойства целостного появляются в результате воздействия на материю со стороны мира идей, являющегося «вечным и неподвижным в своей высшей красоте» (Лосев, Тахо-Годи). У Аристотеля же подход был совершенно иным: «в отличие от Платона, Аристотель считал, что форме не присуще изолированное существование и что она имманентна материи» (Капра), то есть – эта форма может существовать только вместе с материей.

Расхождение Платона и Аристотеля в вопросе о первоистоках бытия можно выразить следующим образом. Идеи, управляющие жизнью Вселенной, в понимании Платона первичны. «Это – вечные образцы, "парадигмы" (греч. paradeigma – "образец"), модели, по которым строится вся множественность вещей, образованных из бесформенной, темной, текучей, бесконечной материи. Сама материя ничего не может породить. Она только "кормилица" или "восприемница", принимающая в свое лоно идущие от идей световые истечения так называемые эманации. Сила пронизывающего, сияющего света, исходящая из идей, оживляет темную материальную массу, придает ей ту или иную видимую форму по образцу вечных и неизменно-прекрасных форм недоступного для грубого человеческого чувства мира идей. Идеи прекрасны, так как они не живут во времени, которое разрушает материальные тела, старит их, делает безобразными. Мир идей находится вне времени, он не живет, а пребывает, находится в вечности» (Лосев, Тахо-Годи). Такие представления о мироздании принято называть объективным идеализмом, поскольку Платон «признает существование вполне реального, независимого от сознания человека, то есть объективного идеального бытия» (Лосев, Тахо-Годи).

В противоположность Платону Аристотель считал, что идея (эйдос) вещи «находится внутри самой вещи» (Лоснв, Тахо-Годи), так что идея вещи «не существует отдельно, но всегда воплощается в материи» (Лосев, Тахо-Годи). От такого подхода всего один шаг до материализма, считающего материальный мир самодостаточным. И хотя Аристотель пишет о неком Уме, который есть «эйдос эйдосов» (Лосев, Тахо-Годи), или же о том, что этот Ум есть «все эйдосы, взятые в целом» (Лосев, Тахо-Годи), «современным атеистам вовсе не страшен этот аристотелевский Ум. Ум этот есть у Аристотеля просто-напросто принцип всеохватывающей и всемогущей закономерности бытия» (Лосев, Тахо-Годи).

Такой подход Аристотеля очень напоминает ситуацию с диалектическим материализмом. С одной стороны на словах происходит отмежевание от всех нелепостей материалистического мировоззрения. Но, с другой стороны, на деле не признается и вся полнота противоположного идеалистического подхода, а именно – представления о независимом от материи факторе, формирующем свойства материальных тел. Этот фактор, в соответствии с идеалистическим подходом, является внепространственным и вневременным – вспомним, хотя бы, о вечности «мира идей» Платона, а так же о тех Божественных энергиях-логосах, которые представляют собой «самостоятельную вечную мысль вечного Бога, или вечный образец, установленный по природе» (Максим Исповедник).

Жесткое привязывание этих «образцов-эйдосов» к вещественному миру, как это произошло у Аристотеля, низводит этот фактор до уровня текучести и непостоянства материальных процессов и заставляет отождествлять его, в конечном счете, с тем, что мы можем обнаружить внутри любой вещи, в ее составных частях. Ведь, когда Аристотель «пришел к мысли, что идея присутствует в каждой материальной вещи, что идея слита с материей, находится внутри ее, а не в заоблачных высях, он сделал решительный шаг. Аристотель свел идею на землю… Он вернул ее во всей ее полноте материальному миру. Материя и идея, или, как ее впоследствии называли по-латыни, форма, стали неотъемлемы и неразделимы, определяя собою друг друга» (Лосев, Тахо-Годи). Не зря ведь, основатели диалектического материализма впоследствии усматривали в этом шаге Аристотеля «материалистические черты»[1]. Ведь любое низведение формообразующего фактора, воздействующего на материю, до уровня стихий пространственно-протяженного и существующего во времени мира приводит, в конечном счете, к редукционизму и мировоззрению материалистического толка.

На одной из фресок известного итальянского художника Рафаэля Санти (1483–1520) изображена афинская философская школа (ил. 7). В центре изображения две колоритных фигуры, идущих в сторону зрителя. Это Платон и Аристотель.

Ил. 7. Рафаэль Санти. «Афинская школа». Изображены Платон и Аристотель.

Философы изображены во время спора. Спор, судя по всему, ведется относительно центрального положения их философских систем – учения о сущности идей. Платон воздевает указательный палец своей правой руки вверх, как бы свидетельствуя о том, что местом пребывания идей является неприступные небеса. Аристотель же простирает правую руку с растопыренными пальцами перед собой, как бы желая этим показать, что идеи находятся в самих многообразных вещах лежащих перед его взором.

Аристотель на фреске находится немного впереди Платона. Одновременно с этим его фигура кажется более уверенной и благообразной. Эти детали, вместе с молодостью Аристотеля, судя по всему, призваны вызвать у зрителя симпатию именно к его точке зрения, показать, что именно за ней будущее. Рафаэль, как будто, предугадывает тот путь, по которому пойдет в ближайшие столетия развитие европейской философской мысли, приведший к длительному господству в ней материалистических представлений.

Однако симпатии Рафаэля – это нечто довольно субъективное, хотя в них наверняка в той или иной степени отражен и «дух эпохи», мировоззренческие предпочтения общества того времени. Но в любом случае гораздо важнее то, что может сказать о споре двух античных философов современная научно-философская мысль. Кто из них прав, и каким статусом мы должны наделить тот фактор, который придает живым организмам их специфические свойства?

Можем ли мы вслед за Платоном и христианскими богословами говорить о том, что этот фактор является внепространственным и вневременным, запредельным нашему миру и «умно» им управляющий?

Либо мы должны, вслед за Аристотелем и материалистами видеть в нем лишь проявляемые в таинственных глубинах материи «законы природы» – открытые, или же пока еще не открытых наукой?

Решению этой важнейшей мировоззренческой проблемы – проблемы реальности формообразующего фактора живой материи – посвящена следующая глава нашей книги. Помещенный в этой главе материал связан, в основном, с вопросами физики и философии. И без привлечения этого материала невозможно развеять тот мрак, в который оказалась погруженной проблема биологического редукционизма. Здесь уместно привести высказывание С. В. Мейена:

«Проблема редукционизма неисчерпаема. Высказаться по ней означает сформулировать все свое философское кредо. А это может быть задачей лишь всей жизни» (Мейен).

Философское кредо, помогающее нам разгадать тайну живой материи, связано с новейшими открытиями в области физики и с именами ученых, сделавших эти открытия. Выводы этих исследователей довольно определенны: принципы мироустроения не так просты, как полагали ученые-материалисты прошлых веков, стоявшие на позиции наивного реализма. Отказ от этой позиции, к которому нас подталкивает современная физика, позволяет говорить на современном научно-философском языке о нематериальном факторе, воздействующим на живую материю. И это одновременно с тем, что этот таинственный нематериальный фактор невозможно непосредственно исследовать научным методом.

Обоснование этого вывода потребовало весьма обширного научно-философского экскурса, ознакомление со всеми деталями которого у многих читателей может вызвать существенные трудности. Таким читателям можно порекомендовать опустить эти трудные места и перейти к содержанию последней главы. В этой главе делаются обобщающие выводы на основании представлений ведущих физиков ХХ столетия.

 

Примечания

[1] Об этом писал В. Ленин. См.: В. Асмус. «Аристотель» // Философская энциклопедия, 1960 (Т. 1), с. 92.

 

   
 

Российский триколор  © 2015 А. Хоменков. Все права защищены. Revised: июля 12, 2015

Рейтинг@Mail.ru